sl_on_iq (sl_on_iq) wrote,
sl_on_iq
sl_on_iq

Categories:

Быт пастуха в Новгородской губернии XIX века

Пастух в новгородском крае есть лицо типическое.

vitja_podpasok_plastov_1952_deti.jpg

Как офеня большею частью бывает из Вязниковского и Ковровского уездов Владимирской губернии, как коновал от самых северных границ России: до австрийских владений на юге, чаще всего — из Спасовщины Новоладожского уезда, С.-Петербургской губернии; так пастух в Новгородском крае чаще всего выходец из Псковской и Витебской губерний. Замечательно то, что местный крестьянин, вообще туго поддающейся влиянию постороннего лица в отношении своего быта, охотно уступает полевой уход за скотом своим человеку пришлому, которого он резко отличает от себя именем поляка, как он называет всех выходцев из западно-русского края, обозначая этим словом и занятие пастуха (поляк т. е. полевой человек, скотовод); которого он сам чуждается. Быть пастухом самому новгородскому крестьянину, по его понятиям, весьма бесчестно. Он будет рыбаком, бурлаком, погонщиком лошадей на бичевнике, чем хотите, но только не пастухом. Отец, для поощрения к труду своего ленивого сына, стращает своё дитя тем, что он отдаст его в пастухи; кокетливая девушка, при искреннем желании быть всегда опрятною, не без некоторого опасения решится вычесать себе голову к ночи, потому что есть местная примета: «если девица чешет голову к ночи, то её суженый будет пастух»; словом, пастух — последнее существо в новгородском крае. Самый быт его здесь обставлен иногда так, что в этой обстановке невольно обнаруживается презрение новгородского крестьянина к занятию пастуха. Так напр. пастух в некоторых деревнях, кроме денег, получаемых с миру по раскладку, иногда по условию с деревнею, получает от неё и одежду, и обувь, и пропитание, и ночлег. Крестьяне каждый, когда у него ночует пастух на очереди, даёт ему свою одежду, конечно, самую худую, и как скоро пастух уходит от него, отбирает, а взамен отобранной даёт пастуху одежду следующий крестьянин, к которому он переходит на другой день. Таким образом, что ни день, то у пастуха, новый быт во всех подробностях: новая одежда, новая обувь, новая постель, изба и пр. Ясно, что обставляя так быт пастуха, деревня смотрит на него, как на существо решительно чужое, как на трутня, которого держат при себе, как необходимое зло, только до поры, до времени. Пастух, что весьма замечательно, со своей стороны не прочь от этого образа жизни; потому что он доставляет ему свои выгоды. Чужестранец в крае, — как поляк, находясь целый день вдали от сельского общества со своим стадом, он тем внимательнее становится ко всему тому, что делается под вечер в той избе, куда он является на ночлег, и тем удобнее становится загадкою для сельского общества, что, при таком ежедневном перекочевании его из избы в избу, черты личного характера пастуха, легко ускользают от решительного и прочного наблюдения над ним со стороны того или другого крестьянина в частности. Если притом пастух — смышлёный шарлатан, то, при таких условиях, ему весьма легко ввести суеверную простоту деревни в заблуждение относительно своих мнимых познаний в ворожбе и мнимых связей своих с лесовиком. Для этого, стоит только подметить и проследить какую-нибудь интрижку между соседями, а затем, в случае нужды, легко развязать её под видом чар с затверженными заклятиями (указать напр. девушке на её суженого, открыть воровство и т. п.), а при естественном для пастуха знании целебных или вредных для здоровья трав (так как он все лето проводит среди растительного царства) — помочь недугу или повредить здоровью, что называется у крестьян испортить, — и наверное пастух прослывёт по деревне колдуном. Даже и без шарлатанства пастуху весьма легко прослыть колдуном, можно сказать, даже без его ведома, потому что у крестьян предварительно, или лучше, исстари рассуждено, что нельзя быть пастухом и в тоже время не быте колдуном. (Вследствие такого предрассудка, всякий пастух, хотя бы он и не был так называемый поляк, считается у крестьян колдуном, и всякий поляк, хотя бы и не пастух, также большей частью считается колдуном).

В новгородском крае много приходится выслушивать рассказов о колдовстве пастухов, обнаружившемся будто бы при тех или других случаях. Рассказывают, напр., что в такой-то деревне пастух не умел колдовать, а как пастуху нельзя обойтись без колдовства, то он обратился с просьбою к тетке Стехе, деревенской ворожейке, которая из 13 чертеняток продала ему для услужения 12, и все эти 12 чертеняток сидят у него в виде 12 костяных насечек на том ремне, где привязывается пастуший рог. Придёт, говорят, пастух в лес и пустит всех чертеняток по ветру; те рассыплются и не дадут разбрестись коровам; оттого и коровы-то у него целы да сохранны.

Для сохранения стада, пастух, по поверьям крестьян, заключает с лесовиком условие, по которому лесовик обязан охранять стадо, а пастух с своей стороны платит ему зато двумя или тремя коровами в лето, или же молоком, содержащимся в трех, двух, или одном соске коровы. Оттого-то, говорят, и пропадают иногда без вести коровы, или же иная корова неожиданно сбавляет молока. Пастух, пользуясь таким поверьем, имеет полную возможность слагать на лесовика. Здесь нельзя не привести песни о пастухе, в которой взгляд на пастуха практичнее, чем в народных поверьях. Вот она:

Что под лесом лесочком
Под Турецким городочком
Долина была, широка она.
Что на этой на долины(е)
Пастушек пасет,
Стадо стережет.
Уж как красная девица
Из-за куста выходила,
Реи говорила, рассказывала:
Уж ты, пастух, пастушечик,
Ты мой миленькой дружечик!
Пастух вечера дождался,
Со скотиной разобрался
К жены(е) забежал
Два слова сказал:
Уж ты, жона боярыня,
Новгородска сударыня!
Ты не жди ночевать,
Я пойду гулять.
Пастух ночку ночевал —
Коровушку потерял;
А другую ночевал —
Он пол стада растерял;
А как третью ночевал —
И всё стадо растерял.

О тех же пастухах, которые почестнее и повнимательнее к своему делу, поверье говорит, будто они договариваются с лесовиком на курином яйце, так что пастух половину куриного яйца отдает лесовику, а другую съедает сам.
Пастухи, конечно, стараются поддержать в народе репутацию колдуна, обставляя непонятными обрядами свое занятие. К числу таких обрядов относятся обходы и заговоры.

В Егорьев день [начало мая], после окропления скота святою водою и по уходе священника, пастух, взяв в левую руку крест или икону св. Георгия, а в правую «заговоренный топор», oстpиe которого волочется по земле, в таком виде обходит несколько раз кругом всего стада; затем он или разгораживает прясло, или отворяет заворы (особенного устройства ворота для входа в поле; их называют иногда и проворами) в том месте, откуда он погонит свой скот на ухожу и, воткнув в этом промежутке топор, становится на него и молится на нём. Эта-то церемония и называется обходом. Необходимо заметить, что понятия крестьян об обходе сбивчивы. Вероятно по эпической настроенности, они под словом обход разумеют самый топор, который волочется остриём по земле во время обхода. Молитвы же пастуха, употребляемые при обходе, кроме «Да воскреснет Бог» плод народной фантазии, перемешанный кой-где с религиозными фразами из разных молитв и с обращением к особенно уважаемым в крестьянстве святым.

…Заметим только то, что пастух, — это последнее существо в деревне, — сознательно, или бессознательно, но жестоко мстит народу за его презрение к занятию пастуха и унижение его личности, держа своими заговорами и мистическими действиями крестьянские умы в глубокой бездне суеверий и предрассудков.

Без сомнения, влиянию пастухов следует приписать следующий обряд очищения скота от заразы.
Чтобы предупредить распространение повальной болезни на скот, в некоторых местностях новгородского края крестьяне целыми селениями собираются в поле. Здесь строится из вереска ограда, по середине которой складывается также из вереска небольшой костер; за тем все стадо вгоняется в середину ограды, и вересковый костер зажигается. Коровы должны стоят в дыму от горящего костра до тех пор, пока он не сгорит; а когда костер сгорит, то, выгнав коров из ограды, крестьяне зажигают самую ограду, по сожжении которой каждый хозяин запасается пеплом. Пепел этот, по понятиям крестьян, имеет в себе целебную силу, и поэтому, в случае болезни скотины, крестьянин окуривает им заболевшее животное и даёт ему принимать пепел во внутрь, насыпая его на ломоть хлеба.

Чтоб дать ясно понять внутренний смысл этого обряда, а равно и то, почему пеплу от сожженной ограды приписывается целебная сила, мы приведём совершение подобного же обряда в селе Волкове, С.-Пб. губернии, Новоладожского уезда, отстоящем не так далеко от местностей Новгородской губернии.

«Во время сильного распространения падежа скота» — рассказывал мне г. Щедров, — «в одно утро, когда у меня в доме уже была затоплена русская печь, вбегает ко мне сельский староста и торжественно объявляет, чтобы моя печь была потушена. Я сперва изумился такому требованию и едва не счёл старосту сумасшедшим. На вопросы мои он отвечал уклончиво, что это нужно для пользы села, что мир того требует и т.п. Но, наконец, я узнал от него истинную причину такого требования. Оказалось, что крестьяне выстроили за селом высокие ворота, убрали их полотенцами и вырыли под ними ров; а на верхнюю площадку ворот поставили мальчика с образом Георгия Победоносца; затем собрали весь деревенский скот, и хотят вытереть огонь из дерева, для того, чтобы зажечь приготовленный во рву вереск и прогнать чрез этот огонь весе скот своего села, чтобы тем прекратить распространено падежа. Но так как древесного огня нельзя добыть иначе, как потушив все огни в деревне, то “я-де и уполномочен от миpа беспременно потушить и здешнюю печь, чтоб огня нигде по селу не было”. Узнав, в чем дело, я приказал принести домашним, за неимением палки, отрезок каната и предложил старосте взять один конец каната в руки, а сам взял другой; подвел старосту к столу — и мы начали тереть канатом о стол. Прошло несколько минут, — канат стал нагреваться. Я велел старосте пощупать руками и стол и канат... Ещё несколько минут, канат и стол сделались горячими... Наконец, мы дотерли с ним до того, что канат затлелся. Рассказав старосте, что если канат заменить деревом, то, при трении, произойдет тоже самое явление, хотя бы топилась моя, равно как и всякая другая печь, зажженная другим огнем. Я разъяснил ему всю нелепость придуманного миром обряда и советовал ему, чтоб он, как лучший и умнейший в селе крестьянин, убедил мир оставить этот суеверный обряд и обратиться, по моему предложению, к общественному богослужению по обрядам православной церкви. Староста ушел убеждать товарищей, не потушив моей печи. Сам же я не решился в ту же минуту отправиться убеждать крестьян, опасаясь, чтобы от прямого противодействия моего раздраженной общественным бедствием толпе не произошло последствий, вредных для церкви и для меня. И, действительно, предчувствие мое оправдалось. Крестьяне, не смотря ни на какие убеждения старосты, сожгли во рву кучи вереска и прогнали скот свой чрез огонь, опалив нескольким коровам вымя.»

Из подробностей этого обряда в двух различных местностях ясно раскрывается внутренний смысл обряда очищения скота от заразы посредством огня и указывается на остатки языческого верования в очистительную силу священного огня и поклонения ему.

Таков народный взгляд в нашем (а может быть и в других краях) крае на уход за рогатым скотом. Любопытно проследить в этом взгляде то; как младенческие воззрения на домашнюю экономию и мистические образы то прячутся за практические истины и христианские идеи, то смешиваются с последними в какую-то тёмную массу.

Но вникая в этот эпический взгляд попристальнее — с экономической точки зрения, невольно подумаешь, принесут ли, при таком взгляде, настоящую пользу скотоводству Новгородского края взаимное страхование скота и те меры против падежа, которые приняты ныне, и не следует ли, в связи с этими мерами и даже с большим тщанием, чем об этих мерах — позаботиться о мерах против младенчества умов крестьянских, против странных воззрений народа на все то, что окружает его?

А сколько такие воззрения на мир Божий приносят вреда истинной религии? Даже подумать страшно.
Нам кажется, что приходским учителям и сельским священникам, при распространении умственного и религиозно нравственного образования в народе, нужно как можно более иметь в виду искоренение старинной народной космогонии и демонологии, так удачно поддерживаемых в младенческих умах крестьян и особенно крестьянок — шарлатанством пастухов, бабок-повитух, знахарей по профессии и т. п. личностей деревенского миpa.

Н. КЕДРОВ ("Новгородский сборник", 1865 г.)

Tags: деревенская жизнь
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments